Неточные совпадения
Адриатические волны,
О Брента! нет, увижу вас
И, вдохновенья снова полный,
Услышу ваш волшебный глас!
Он свят для внуков Аполлона;
По гордой лире Альбиона
Он мне знаком, он мне родной.
Ночей Италии златой
Я негой наслажусь на
волеС венецианкою младой,
То говорливой, то немой,
Плывя в таинственной гондоле;
С ней обретут уста мои
Язык Петрарки и любви.
Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине,
В начале нашего романа,
В глухой, далекой стороне,
В благом пылу нравоученья
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит
Письмо, где сердце говорит,
Где всё наруже, всё на
воле,
Та девочка… иль это сон?..
Та девочка, которой он
Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели
с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела?
Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней
волею Зевеса
Наследник всех своих родных. —
Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моего романа
Без предисловий, сей же час
Позвольте познакомить вас:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель;
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня.
«А мне пусть их все передерутся, — думал Хлобуев, выходя. — Афанасий Васильевич не глуп. Он дал мне это порученье, верно, обдумавши. Исполнить его — вот и все». Он стал думать о дороге, в то время, когда Муразов все еще повторял в себе: «Презагадочный для меня человек Павел Иванович Чичиков! Ведь если бы
с этакой
волей и настойчивостью да на доброе дело!»
Тут вы
с своей стороны никакого не прилагали старания, на то была
воля Божия, чтоб они оставили мир сей, нанеся ущерб вашему хозяйству.
— Иной раз, право, мне кажется, что будто русский человек — какой-то пропащий человек. Нет силы
воли, нет отваги на постоянство. Хочешь все сделать — и ничего не можешь. Все думаешь —
с завтрашнего дни начнешь новую жизнь,
с завтрашнего дни примешься за все как следует,
с завтрашнего дни сядешь на диету, — ничуть не бывало: к вечеру того же дни так объешься, что только хлопаешь глазами и язык не ворочается, как сова, сидишь, глядя на всех, — право и эдак все.
Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испытанный измлада в борьбе
с неудачами, не достигнул он до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощущений не принял последней закалки, и теперь, без упругости, бессильна его
воля; что слишком для него рано умер необыкновенный наставник и нет теперь никого во всем свете, кто бы был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную
волю, — кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждающее слово: вперед! — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек?
Однако мне всегда было странно: я никогда не делался рабом любимой женщины; напротив, я всегда приобретал над их
волей и сердцем непобедимую власть, вовсе об этом не стараясь. Отчего это? — оттого ли что я никогда ничем очень не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить меня из рук? или это — магнетическое влияние сильного организма? или мне просто не удавалось встретить женщину
с упорным характером?
Но зато какую силу
воли придавала им уверенность, что целое небо со своими бесчисленными жителями на них смотрит
с участием, хотя немым, но неизменным!..
Правда, теперь вспомнил: один раз, один только раз я любил женщину
с твердой
волей, которую никогда не мог победить… Мы расстались врагами, — и то, может быть, если б я ее встретил пятью годами позже, мы расстались бы иначе…
Согласитесь сами, что, припоминая ваше смущение, торопливость уйти и то, что вы держали руки, некоторое время, на столе; взяв, наконец, в соображение общественное положение ваше и сопряженные
с ним привычки, я, так сказать,
с ужасом, и даже против
воли моей, принужден был остановиться на подозрении, — конечно, жестоком, но — справедливом-с!
— Есть некоторые оскорбления, Авдотья Романовна, которые, при всей доброй
воле, забыть нельзя-с. Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.
Дойдя до таких выводов, он решил, что
с ним лично, в его деле, не может быть подобных болезненных переворотов, что рассудок и
воля останутся при нем, неотъемлемо, во все время исполнения задуманного, единственно по той причине, что задуманное им — «не преступление»…
«Довольно! — произнес он решительно и торжественно, — прочь миражи, прочь напускные страхи, прочь привидения!.. Есть жизнь! Разве я сейчас не жил? Не умерла еще моя жизнь вместе
с старою старухой! Царство ей небесное и — довольно, матушка, пора на покой! Царство рассудка и света теперь и… и
воли, и силы… и посмотрим теперь! Померяемся теперь! — прибавил он заносчиво, как бы обращаясь к какой-то темной силе и вызывая ее. — А ведь я уже соглашался жить на аршине пространства!
Боюсь, сударь, я одного смертельно,
Чтоб множество не накоплялось их;
Дай
волю вам, оно бы и засело;
А у меня, что дело, что не дело,
Обычай мой такой:
Подписано, так
с плеч долой.
— О, спасибо вам,
волы! — кричали запорожцы, — служили всё походную службу, а теперь и военную сослужили! — И ударили
с новыми силами на неприятеля.
Те исправляли ободья колес и переменяли оси в телегах; те сносили на возы мешки
с провиантом, на другие валили оружие; те пригоняли коней и
волов.
Но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на другой же день решился ехать
с ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая
воля.
Читатель! Верно, нет сомненья,
Что не одобришь ты конёва рассужденья;
Но
с самой древности, в наш даже век,
Не так ли дерзко человек
О
воле судит Провиденья,
В безумной слепоте своей,
Не ведая его ни цели, ни путей?
Нет, Бог
с ним,
с морем! Самая тишина и неподвижность его не рождают отрадного чувства в душе: в едва заметном колебании водяной массы человек все видит ту же необъятную, хотя и спящую силу, которая подчас так ядовито издевается над его гордой
волей и так глубоко хоронит его отважные замыслы, все его хлопоты и труды.
Он
с няней после обеда опять выходил на воздух. Но и няня, несмотря на всю строгость наказов барыни и на свою собственную
волю, не могла противиться обаянию сна. Она тоже заражалась этой господствовавшей в Обломовке повальной болезнью.
— Не напоминай, не тревожь прошлого: не воротишь! — говорил Обломов
с мыслью на лице,
с полным сознанием рассудка и
воли. — Что ты хочешь делать со мной?
С тем миром, куда ты влечешь меня, я распался навсегда; ты не спаяешь, не составишь две разорванные половины. Я прирос к этой яме больным местом: попробуй оторвать — будет смерть.
Перед этим опасным противником у ней уж не было ни той силы
воли и характера, ни проницательности, ни уменья владеть собой,
с какими она постоянно являлась Обломову.
А если до сих пор эти законы исследованы мало, так это потому, что человеку, пораженному любовью, не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнут глаза,
с какого момента пульс, а за ним сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее, как ум необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется, как
воля отдается в
волю другого, как клонится голова, дрожат колени, являются слезы, горячка…
Но как же она думала: чем должно разрешиться это поклонение? Не может же оно всегда выражаться в этой вечной борьбе пытливости Штольца
с ее упорным молчанием. По крайней мере, предчувствовала ли она, что вся эта борьба его не напрасна, что он выиграет дело, в которое положил столько
воли и характера? Даром ли он тратит это пламя, блеск? Потонет ли в лучах этого блеска образ Обломова и той любви?..
Если приказчик приносил ему две тысячи, спрятав третью в карман, и со слезами ссылался на град, засухи, неурожай, старик Обломов крестился и тоже со слезами приговаривал: «
Воля Божья;
с Богом спорить не станешь! Надо благодарить Господа и за то, что есть».
Она даже видела и то, что, несмотря на ее молодость, ей принадлежит первая и главная роль в этой симпатии, что от него можно было ожидать только глубокого впечатления, страстно-ленивой покорности, вечной гармонии
с каждым биением ее пульса, но никакого движения
воли, никакой активной мысли.
Да все. Еще за границей Штольц отвык читать и работать один: здесь,
с глазу на глаз
с Ольгой, он и думал вдвоем. Его едва-едва ставало поспевать за томительною торопливостью ее мысли и
воли.
Он
с боязнью задумывался, достанет ли у ней
воли и сил… и торопливо помогал ей покорять себе скорее жизнь, выработать запас мужества на битву
с жизнью, — теперь именно, пока они оба молоды и сильны, пока жизнь щадила их или удары ее не казались тяжелы, пока горе тонуло в любви.
— Не брани меня, Андрей, а лучше в самом деле помоги! — начал он со вздохом. — Я сам мучусь этим; и если б ты посмотрел и послушал меня вот хоть бы сегодня, как я сам копаю себе могилу и оплакиваю себя, у тебя бы упрек не сошел
с языка. Все знаю, все понимаю, но силы и
воли нет. Дай мне своей
воли и ума и веди меня куда хочешь. За тобой я, может быть, пойду, а один не сдвинусь
с места. Ты правду говоришь: «Теперь или никогда больше». Еще год — поздно будет!
«Увяз, любезный друг, по уши увяз, — думал Обломов, провожая его глазами. — И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно: ума его,
воли, чувства — зачем это? Роскошь! И проживет свой век, и не пошевелится в нем многое, многое… А между тем работает
с двенадцати до пяти в канцелярии,
с восьми до двенадцати дома — несчастный!»
Обломов думал успокоиться, разделив заботу
с Ольгой, почерпнуть в ее глазах и ясной речи силу
воли и вдруг, не найдя живого и решительного ответа, упал духом.
— Представь, — начал он, — сердце у меня переполнено одним желанием, голова — одной мыслью, но
воля, язык не повинуются мне: хочу говорить, и слова нейдут
с языка. А ведь как просто, как… Помоги мне, Ольга.
Штольц, однако ж, говорил
с ней охотнее и чаще, нежели
с другими женщинами, потому что она, хотя бессознательно, но шла простым природным путем жизни и по счастливой натуре, по здравому, не перехитренному воспитанию не уклонялась от естественного проявления мысли, чувства,
воли, даже до малейшего, едва заметного движения глаз, губ, руки.
Она все колола его легкими сарказмами за праздно убитые годы, изрекала суровый приговор, казнила его апатию глубже, действительнее, нежели Штольц; потом, по мере сближения
с ним, от сарказмов над вялым и дряблым существованием Обломова она перешла к деспотическому проявлению
воли, отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго требовала движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то запутывая его в тонкий, жизненный, знакомый ей вопрос, то сама шла к нему
с вопросом о чем-нибудь неясном, не доступном ей.
— Мечта! мечта! — говорил он, отрезвляясь,
с улыбкой, от праздного раздражения мысли. Но очерк этой мечты против
воли жил в его памяти.
— Что ж это я в самом деле? — сказал он вслух
с досадой, — надо совесть знать: пора за дело! Дай только
волю себе, так и…
События его жизни умельчились до микроскопических размеров, но и
с теми событиями не справится он; он не переходит от одного к другому, а перебрасывается ими, как
с волны на волну; он не в силах одному противопоставить упругость
воли или увлечься разумом вслед за другим.
Мужик я пьяный, ветреный,
В амбаре крысы
с голоду
Подохли, дом пустехонек,
А не взял бы, свидетель Бог,
Я за такую каторгу
И тысячи рублей,
Когда б не знал доподлинно,
Что я перед последышем
Стою… что он куражится
По
воле по моей...
Влас наземь опускается.
«Что так?» — спросили странники.
— Да отдохну пока!
Теперь не скоро князюшка
Сойдет
с коня любимого!
С тех пор, как слух прошел,
Что
воля нам готовится,
У князя речь одна:
Что мужику у барина
До светопреставления
Зажату быть в горсти!..
Парень им говорил: — Перестаньте плакать, перестаньте рвать мое сердце. Зовет нас государь на службу. На меня пал жеребей.
Воля божия. Кому не умирать, тот жив будет. Авось-либо я
с полком к вам приду. Авось-либо дослужуся до чина. Не крушися, моя матушка родимая. Береги для меня Прасковьюшку. — Рекрута сего отдавали из экономического селения.
Он. Не продажею оно и делается. Господин сих несчастных, взяв по договору деньги, отпускает их на
волю; они, будто по желанию, приписываются в государственные крестьяне к той волости, которая за них платила деньги, а волость по общему приговору отдает их в солдаты. Их везут теперь
с отпускными для приписания в нашу волость.
Но что ж претит моей свободе?
Желаньям зрю везде предел;
Возникла обща власть в народе,
Соборный всех властей удел.
Ей общество во всем послушно,
Повсюду
с ней единодушно.
Для пользы общей нет препон.
Во власти всех своей зрю долю,
Свою творю, творя всех
волю, —
Вот что есть в обществе закон.
— А ты, сестрица моя голубушка,
с трехчетвертным своим станом в охвате, ты изволишь издеваться, что у сельской моей русалки брюшко на
воле выросло.
Аммос Федорович.
С восемьсот шестнадцатого был избран на трехлетие по
воле дворянства и продолжал должность до сего времени.
Наталью Николаевну я уважаю и люблю, Николай, — сказал он, прикладывая руку к груди, — да что она?.. ее
воля в этом доме все равно, что вот это, — при этом он
с выразительным жестом кинул на пол обрезок кожи.
Брат ее, еще давно отпущенный на
волю, проживал в какой-то дальней губернии и вел жизнь самую распутную; поэтому при жизни своей она не имела
с ним никаких сношений.
Чем больше горячился папа, тем быстрее двигались пальцы, и наоборот, когда папа замолкал, и пальцы останавливались; но когда Яков сам начинал говорить, пальцы приходили в сильнейшее беспокойство и отчаянно прыгали в разные стороны. По их движениям, мне кажется, можно бы было угадывать тайные мысли Якова; лицо же его всегда было спокойно — выражало сознание своего достоинства и вместе
с тем подвластности, то есть: я прав, а впрочем,
воля ваша!
— Да будет
воля твоя! — вскричал он вдруг
с неподражаемым выражением, упал лбом на землю и зарыдал, как ребенок.
Правда, что легкость и ошибочность этого представления о своей вере смутно чувствовалась Алексею Александровичу, и он знал, что когда он, вовсе не думая о том, что его прощение есть действие высшей силы, отдался этому непосредственному чувству, он испытал больше счастья, чем когда он, как теперь, каждую минуту думал, что в его душе живет Христос и что, подписывая бумаги, он исполняет Его
волю; но для Алексея Александровича было необходимо так думать, ему было так необходимо в его унижении иметь ту, хотя бы и выдуманную, высоту,
с которой он, презираемый всеми, мог бы презирать других, что он держался, как за спасение, за свое мнимое спасение.